amurriver

Моей племяннице Сашеньке, которая учится шить. :)

Мне было пять лет... Это было летом, в Ольгино. Дождь стучал по железной крыше нашего дома, на улице было неуютно, поэтому я тихонько села рядом с бабушкой, которая что-то шила на своей любимой электрической швейной машинке. Мне нравилось вот так просто сидеть рядом с бабушкой: даже когда мы молчали, я чувствовала ее любовь ко мне, я в ней словно купалась... Я молча наблюдала, как ее умелые руки что-то наметывают, направляют ткань под лапку машинки, поворачивают всякие колесики и ручки.
- Ну, что тебе не нравится? - в шутку спросила бабушка машинку, когда та с гудением "отказалась" шить слишком толстый слой ткани.
- Бабушка, а машинка тебя слушается? - спросила я.
- Не всегда, конечно, но мы с ней умеем договариваться, - пошутила бабушка. - Иногда она капризничает, но я знаю, как ее уговорить, сейчас мы ей поможем.
Бабушка подтолкнула рукой колесо швейной машины, и та послушно стала строчить ткань.
- А кто тебя научил шить?
- Да никто не учил, как-то умение само собой пришло, - улыбнулась бабушка.
- Как это?
- Ну, так бывает, что чему-то учишься в жизни сама. Я начала учиться шить в детстве: сначала попробовала шить что-то простое, а потом все сложнее и сложнее. Так со временем и научилась.
- А сколько тебе было лет, когда ты стала учиться шить?
- Девять лет. Я это очень хорошо помню, - улыбнулась бабушка.
- А как это было? - не отставала с вопросами я.
- Ну, если тебе интересно, я могу тебе рассказать, как это было. Хочешь?
- Конечно, хочу! - загорелись у меня глаза.
- Ну, тогда давай дадим машинке отдохнуть, видишь, как она уже нагрелась? - бабушка потрогала ладонью коричневый, словно шоколадный, корпус своей помощницы и щелкнула выключателем. - Мне как раз надо тут кое-что наметать, и я смогу тебе рассказать эту историю.
Я залезла с ногами на бабушкину кровать, завернулась в теплую бабушкину кофту и приготовилась слушать.
- Итак, мне было девять лет, когда это случилось, - начала свой рассказ бабушка. - Мы жили в доме в Александровской на берегу залива. Как-то раз я сидела в комнате и читала книжку. Дверь тихонько отворилась, и заглянула моя мама. В руках у нее был какой-то сверток.
- А-а, Машенька, вот ты где! А я тебя ищу повсюду. Ты знаешь, я купила недавно отрез ткани тебе на летнее платье, но вот беда: никак не успеваю сшить его. Боюсь, что лето кончится, пока я выкраиваю на это время. Я подумала, что ты уже большая девочка, может быть, ты сама попробовала бы сшить себе платье? Ткань должна шиться легко, это обычный ситец. Попробуй, будь умницей! Старшие девочки тебе помогут, если что-то не будет получаться. Посмотри, нравится тебе такой рисунок? - с этими словами мама развернула сверток. Там была чудесная ткань в цветочек.
- Ой, какая красота! Ну, конечно, нравится! - обрадовалась я.
- Ну вот и славно! Попробуй, у тебя все получится, я это знаю! - улыбнулась мама. - Ну ладно, Машенька, побегу готовить обед.
- С этими словами мама вышла из комнаты, - продолжила свой рассказ бабушка. - Нас было девять детей у родителей, и я не помню, чтобы мама когда-нибудь сидела без дела. Она всегда была в движении, всегда была чем-то занята: готовила, стирала, убирала, шила, пела, чудесно играла на рояле... Она и нас приучила к тому, что каждая минутка жизни должна быть проведена с пользой.
- И что ты стала делать с этим куском ткани? - спросила я. - Ведь ты совсем не умела шить тогда?
- Да, я до этого вообще ни разу не держала иголку в руках, - улыбнулась бабушка. - Что я стала делать? Я развернула ткань, она действительно была очень красивая. Я живо представила себя в новом платье, сшитом собственными руками; представила, как вся семья удивится, когда я неожиданно спущусь к обеду или ужину в нем и мама всем объявит, что это сделала я сама. Конечно, все просто обомлеют и будут спрашивать, как это я сшила сама такое чудесное платье и будут хвалить меня...
"Что же делать с этой широкой полосой, сотканной из ниток, чтобы из нее получилось платье? - думала я. - Может быть, спросить у Веры или Тани, как посоветовала мама? Они старше меня и уже хорошо шьют... Но тогда не получится сюрприз: старшие сестры будут знать про это. Нет, лучше попробую сама. Хм... С чего же начать? Голова должна пролезать в дырку. Значит, надо ее сделать."
- Я взяла ножницы и посередине полотна сделала дырку, - продолжала рассказ бабушка. - Попробовала всунуть в нее голову. Голова не пролезла. "Значит, дырку надо сделать больше", - решила я и расширила отверстие. Голова прошла через дырку, и сзади и спереди оказались два длинных куска материи. "Нет, это слишком длинные куски, я буду спотыкаться", - подумала я и отрезала лишнее. Удивительно, но это было уже похоже на платье, как мне тогда показалось! "Ага, надо только зашить эти дырки сбоку - и тогда платье будет готово!" - обрадовалась я. Я схватила нитку с иголкой и быстренько зашила ткань по бокам. Образовались рукава. "Готово!" - решила я и скорее подбежала к зеркалу, довольная собой. Но что это? Внизу болтались какие-то нитки. Ой, да еще и вокруг дырки для головы тянулись ненужные нитки, и вокруг рукавов... "А-а, я знаю, что надо сделать! Я видела, как Вера подшивала подол своего платья! Надо сделать так же", - опять иголка замелькала у меня в руках, довольно часто укалывая пальцы, и через полчаса от ненужных ниток не осталось и следа.
Я слушала бабушку, раскрыв рот. Мне так живо представилась девочка, которая вертится перед зеркалом, пытаясь из куска ткани в цветочек сделать себе платье, чтобы удивить всю семью!
- А дальше? - нетерпеливо спросила я.
- Дальше? - бабушка улыбнулась. - День уже заканчивался, когда я закончила свою работу. Было слышно, как внизу звенят посудой: значит, скоро всех позовут ужинать. Я одела скорее свое новое платье и оглядела себя в зеркале с головы до ног. Мне показалось, что все сделано просто отлично! Когда я вышла к ужину, мама улыбнулась:
- Посмотрите, какое платье сшила Машенька сама! Я сегодня утром принесла ей ткань - а уже все готово! Вот это молодец!
- Боже, что тут началось, - засмеялась бабушка. - Все хвалили меня: и братья, и сестры, и папа... Спрашивали, как это я догадалась, как и что нужно сделать. А я чувствовала себя настоящей королевой в этом платье! Еще бы: я такая молодец, я сделала все сама даже без помощи старших сестер! Я потом все лето ходила в этом платье и была горда собой просто необыкновенно. Это сейчас я понимаю, как оно на мне сидело (ведь это был, по сути, самый обыкновенный мешок с дырками для головы и рук!), а тогда это был мой самый любимый наряд. Но урок пошел мне на пользу: когда я стала шить следующее платье, я уже стала задумываться, как бы сделать так, чтобы оно лучше сидело на фигуре, где нужно сделать вытачки или декоративные строчки или еще что-нибудь... Иногда брала старую одежду, из которой выросла, и смотрела, как она сшита - вот так потихоньку и научилась шить: сначала простенькие вещи, потом все сложнее и сложнее..
Бабушка задумалась, глядя в окно. Дождь все капал на листья и без того уже мокрых деревьев и все так же стучал по крыше. Мимо дома проехал, поурчав, Львовский автобус 112-го маршрута.
- Прошло уже почти шестьдесят лет, а я помню и сейчас до мельчайших подробностей рисунок того моего "творения". Это были такие мелкие нежные-нежные розовые цветочки на белом фоне... И ведь как мама потрясающе умела учить нас всему; учить так, что мы и сами этого не замечали! Она никогда не читала нам каких-то моралей, никогда не заставляла нас что-то делать из-под палки - а просто умела повернуть все так, что нам самим хотелось чему-то научиться. Она была потрясающей мамой и потрясающим человеком. Никто из нас, девятерых детей, не помнит, чтобы она хоть раз на кого-то повысила голос: она всегда просто вела диалог с нами, прислушиваясь и к нашему мнению, будто мы уже взрослые. Конечно, она могла и сама сшить мне это платье (я уверена, что она нашла бы на это время), но тогда я бы не научилась шить. Ну, или научилась бы шить со временем, но это не было бы мне так интересно! А то платье так меня вдохновило, что я шила всю свою жизнь и всегда делала это с удовольствием...
Бабушка потрогала корпус швейной машинки.
- Смотри-ка, остыла! - улыбнулась она. - Ну, надо дошить покрывало и идти делать ужин.
Ее руки снова замелькали, то заправляя в иголку нить, то настраивая таинственные рычажки машинки... А я все сидела, поджав под себя ноги и завернувшись в бабушкину теплую кофту, и смотрела на то, как иголка снует туда-сюда, словно танцуя на ткани, и представляла себе девочку, которая крутится перед зеркалом в новеньком платье. А сшито оно было из ткани, на которой нарисованы мелкие нежные-нежные розовые цветочки на белом фоне...

Это было поздней осенью. Дети, проболев почти две недели, начали, наконец, поправляться. В субботу, когда муж был дома и мог побыть с детьми, я решила съездить в Ольгино.
- Ты уверена, что это хорошая идея? - спросил Илья, помогая вытащить мой велосипед с балкона.
- Да.
- Ты видела, что на улице творится? - переживал муж.
- Тучи, ветер, холодно... Но ничего страшного.
Илья выкатил велосипед в коридор.
- Может быть, все-таки, останешься дома? - сомневался Илья.
- Нет, я съезжу. Пожалуйста, дай мне съездить, я очень устала. Мне надо немного отключиться от всего, я почти две недели из дома не могла выйти.
Илья молча нажал на кнопку вызова лифта. Он все понимает. Теперь понимает...
И вот я поехала в сторону Ольгино. Холодный ветер срывал разноцветные листья с деревьев и кружил их в воздухе, то бросая на мокрый асфальт, то поднимая снова вверх. Низкие темно-серые тучи проносились над головой, а я все крутила и крутила педали... В какой-то момент зарядил мелкий осенний дождь. "Ничего страшного, моя куртка промокнет насквозь часа через два. До Ольгино дорога займет около получаса, столько же надо оставить на обратный путь. Значит, в Ольгино я могу провести целый час!" - подумала я.
И вот, наконец, я въехала в поселок. Все здесь мне знакомо до слез с детства: и домики, и улицы, и деревья, и даже звуки и запахи... Я хотела просто поездить по знакомым улицам, где прошло мое детство, посмотреть на дом, где я выросла, вдохнуть в себя такой знакомый запах упавшей кленовой листвы... Вот и поворот на маленькое Лахтинское кладбище. "Заеду ненадолго, хоть немного листьев уберу", - подумала я.
Подъехав к входу, я спрыгнула с велосипеда. Вот и знакомый мостик через канаву, летом здесь всегда растет хвощ. Раньше, когда я была маленькой девочкой, мы всегда на это кладбище приходили с моей любимой бабушкой, мамой моего отца, а сейчас и она тоже здесь. Когда-нибудь... Впрочем, у меня еще масса времени впереди...
Вот и знакомый крест из белого мрамора в нескольких десятках метров от калитки. Боже мой, сколько листьев нападало - как будто разноцветный толстый ковер! Сняв перчатки, чтобы оставить их сухими, я стала убирать листву, вспоминая, как с бабушкой мы приходили сюда и сажали цветы на могилах ее матери и сестры или просто заходили посмотреть, все ли в порядке.
Убрав листья, я взяла велосипед и медленно, чтобы успели хоть немного согреться руки в перчатках, пошла вперед по аллее. А вот и большая гранитная плита. "ОЛЕНЬКА ФРУЦКАЯ" - высечено на ней большими буквами, а чуть ниже - цифры "1956-1976". Рядом с надписью - фотография девушки. Какое необычное лицо... Вот уже много лет я всматриваюсь в это лицо, и каждый раз с трудом отрываю взгляд... Вьющиеся волосы, легкая улыбка на лице, большие добрые глаза... Необыкновенные глаза... Или мне так только кажется? Я очень хорошо помню, как мы с бабушкой приходили на это место каждый раз, когда заходили на кладбище.
- Какая молодая, чУдная, красивая девушка, - говорила бабушка с горечью в голосе, - знаешь, я всегда захожу сюда, когда бываю на кладбище. Постою, посмотрю на эту фотографию, уберу мусор всякий - и потом уже ухожу.
- Бабушка, а почему она умерла? - спрашивала я тогда. Мне было года четыре.
- К сожалению, в мире много происходит плохого: и болезни, и несчастные случаи. Что-то и с ней случилось плохое, если она прожила всего двадцать лет, - отвечала бабушка, убирая упавшие за ограду веточки березы.
- Двадцать лет - это разве мало? Вот мне четыре года, и до двадцати о-о-очень много времени еще пройдет. Может быть, она попала под трамвай? - почему-то пришла мне в голову такая мысль однажды.
- Не знаю, Наташенька... Не знаю... Только она была очень хорошим человеком: посмотри на ее лицо, оно такое доброе, открытое. А двадцать лет - это очень мало для жизни, ты поймешь это, когда подрастешь, - помню я бабушкин голос. Почему иногда запоминаются такие мелочи, как этот глупый детский вопрос про трамвай? Я сама удивляюсь иногда своей памяти, ведь для чего-то она дана мне такая?
Наверное, я долго стояла так и в этот раз около этой гранитной плиты...
- Девушка! - окликнул меня кто-то сзади. От неожиданности я даже вздрогнула: мне казалось, что на кладбище я была одна.
Оказывается, ко мне подошла пожилая женщина. В одной руке она держала пакет, доверху наполненный мокрыми листьями, а в другой были грабли.
- Простите, я напугала вас... Скажите, вы из семьи Фруцких? Я здесь убиралась рядом, вы меня, должно быть, не видели.
- Нет, я не из семьи Фруцких, - развела я руками.
Женщина недоверчиво стала рассматривать меня и мой велосипед, прислоненный к березе. Дружелюбность из ее облика исчезала на глазах.
- Вы, видно, приехали издалека? Даже такая погода вас не напугала? - ей явно хотелось понять, что я здесь делаю, если я не родственница этой девушки.
- Да, я живу сейчас в городе, я оттуда на велосипеде приехала. А раньше наша семья жила в Ольгино. Вокзальная, 13 - вот наш адрес. Погода меня не пугает, - улыбнулась я, - вам, должно быть, интересно, почему я здесь? Видите ли, так случилось, что когда я была еще ребенком, мы с бабушкой всегда сюда заходили. Как-то так получилось, что я бабушку даже не спросила, знала ли она эту Оленьку когда-нибудь и кем была эта девушка. Но всю свою жизнь, сколько я себя помню, я захожу на эту могилу; не думаю, что кто-то возражал бы против этого. Иногда я здесь кое-что убираю, но это бывает редко, потому что она всегда в отличном состоянии: видимо, родственники живут здесь, в Ольгино или Лахте, и очень следят за ней. Я ничего не знаю о родных этой девушки и о ней самой. Мы с ней в этой жизни вместе были всего три года: я родилась в 1973-м, а ее не стало в 1976-м - вот и все, что мне о ней известно. Поверьте, ничего плохого я здесь не делаю, вам не о чем беспокоиться.
Вдруг внезапная догадка мелькнула у меня в голове.
- Послушайте, но если вы подошли ко мне с вопросом, что я здесь делаю, может быть, вы знаете, кто эта девушка?!
Женщина с интересом слушала меня, задумавшись, и недоверие в ее взгляде сменилось какой-то добротой.
- Да, я ее знала... Ее мама почти всю жизнь проработала в хозяйственном магазине около станции "Лахта" продавцом. Если вы здесь жили раньше, вы помните этот деревянный магазинчик, сейчас его уже нет. Мы одно время тесно общались с мамой Оленьки, можно сказать, даже дружили, рядом жили. Олю я помню очень хорошо, это была такая чУдная девочка! Такая добрая, ласковая, умная, обаятельная - ее все любили, какая-то она была необыкновенная. Ее и при жизни все так и называли - Оленька... Она в школе училась на одни пятерки, очень способная была. Спортом занималась, вот только не помню уже, каким именно. Память уже не та стала... Поехала Оленька на соревнования (она и в спорте была очень талантлива, ее везде замечали), да прямо на соревнованиях ей стало плохо. То ли перенервничала, то ли нагрузка была слишком большая - кто знает. "Скорую" вызвали, да только она не успела доехать... Сердечный приступ случился, и никто помочь не успел. Потом уже сказали, что, видимо, с сердцем давно у нее проблемы были, да как-то вовремя это не обнаружили. А она никогда и не жаловалась ни на что. Для мамы Оленьки это был большой удар - никто не думал-не гадал, что так получится. Ну совсем ничего не предвещало такой беды, и вдруг - раз! Как гром среди ясного неба. Ее мама и сейчас жива, но старенькая уже совсем. Она всегда за могилой Олиной следит, часто сюда ходит. Только вот давно я ее не встречала в поселке, думала, если вы - родственница какая-то, у вас спрошу, как она там. А вы, оказывается, и не родственница... А как фамилия вашей бабушки?
- Нахшина. Нахшина Мария Владимировна. Она жила здесь с мужем, Семеном Львовичем, и сыном Юрой. А потом мы с сестрой родились - Оля и Наташа.
- Хм, фамилия знакомая и имена все знакомые, но вот так сразу мне не вспомнить. Знаете, вот сейчас дойду до дома - и вспомню, кто же ваша бабушка, у меня теперь часто так бывает. Память уже не та стала, возраст дает о себе знать... Если ваша бабушка давно жила в поселке, она вполне могла знать и маму Оленьки, и саму девушку. Ну надо же, и вы все эти годы здесь бываете, даже не зная, кто это?!
- Да, все эти годы. Только никогда здесь никого не встречала, и спросить было не у кого, кто такая Оленька Фруцкая.
- Ну вот, теперь вы знаете. Вы совсем промокли, а вам еще ведь обратно ехать? И что вас заставило ехать сюда в такую погоду?!
- Да так, ерунда. Просто устала и решила развеяться. Спасибо вам за ваш рассказ, - улыбнулась я на прощание.
Я взяла свой велосипед и пошла к выходу. В конце аллеи я обернулась и бросила взгляд на кладбище. Все те же березы и клены, что и много лет назад, махали мне на прощание ветками...
Когда я ехала к дому, раздался звонок сотового телефона.
- Боже мой, ну где ты там? Может, тебя на машине где-нибудь забрать? - раздался в трубке голос мужа.
- Нет, не надо, - улыбнулась я. - Я скоро уже приеду.
- Чего это ты там такая довольная? Господи, много ли человеку надо для счастья: ехать под дождем в холод на велосипеде! Давай скорее приезжай, мы уже суп разогрели!
- Почему я довольная? Да нет, не довольная, это как-то по-другому правильнее назвать. Приеду - расскажу! Все, пока! - одеревеневшими пальцами я убрала телефон во внутренний карман куртки.
Дождь моросил по-прежнему, все так же дул холодный ветер, стало темнеть. Но я не замечала этого: на душе у меня было легко. Я теперь знала, кто такая Оленька Фруцкая...

Когда моей старшей дочке было года четыре, отправились мы с ней однажды гулять в парк Сосновка. Был теплый июньский день, светило солнце. Мы с Таней кормили белок орехами, слушали пение птиц, любовались свежей листвой деревьев... Но во второй половине дня набежали тучи, стал подниматься ветер.
- Таня, пожалуй, пора нам поспешить домой, - глядя на приближавшиеся тучи, сказала я.
Ветер усиливался с каждой минутой, когда мы вышли, наконец, к остановке троллейбуса. Мои худшие опасения подтвердились: скоро крупные капли дождя застучали по нашему зонтику.
- Я хочу домой, я боюсь... - забормотала маленькая Таня.
Начинался самый настоящий ураган: ветер вырывал зонт у меня из рук, стало темно, похолодало, огромные капли дождя колотили по асфальту. Даже не верилось, что полчаса назад была отличная погода. На остановке мы с Таней стояли одни, спрятаться было некуда. Пришлось мне снять свою кофту, укутать в нее Таню, сесть на корточки рядом с ней и сверху накрыть зонтом нас обеих. Вскоре из-за ливня дорога превратилась в реку, и машины ехали по ней, рассекая воду своими колесами. Таня вся съежилась, прижимаясь ко мне все сильнее с каждым ударом грома и закрывая галаза, когда сверкала молния.
- Я боюсь, - шептала она, - скоро приедет наш троллейбус?
- Ну конечно, скоро! - придав как можно больше уверенности своему голосу, сказала я. - А мне вот почти не страшно. Это просто маленькое приключение, которое произошло с нами. Вот приедем домой и расскажем папе, какая была гроза и как мы ее не боялись. Можно еще спеть песенку тучке, чтобы дождь скорее прекратился, - предложила я.
- Давай споем, - шмыгнув носом, согласилась Таня. - Тучка-тучка, перестань поливать нас дождем, а то я боюсь... Молнии, перестаньте сверкать вокруг нас... - не слишком складно затянула она.
"И где же наш троллейбус?" - думала я, тщетно вглядываясь вдаль. Кроме стены дождя ничего не было видно, только иногда из этой стены выныривали одинокие машины и тихо проезжали мимо нас. Зонт я старалась держать над Таней, поэтому сама я была уже мокрая до нитки, и, честно говоря, мне было тоже ужасно не по себе среди этого грохота грома и сверкающих молний. Главное - не показывать в таких ситуациях свой страх ребенку, поэтому мне ничего не оставалось делать, как петь бодрым голосом вместе с Таней песенку тучке.
- Мама, ну почему дождь не кончается, мы ведь поем песенку? У меня уже ноги все промокли и так холодно... Где наш троллейбус? - не выдержала Таня и расплакалась в голос. - Я хочу домой!
- Ноги и у меня все мокрые, ничего страшного в этом нет, зато какие чистые у нас будут потом туфли! Троллейбус скоро приедет, а песенку мы просто споем погромче, чтобы тучка нас услышала. Ой, смотри! Наш троллейбус!!! - закричала я от радости, перекрикивая гром, увидев, как из стены дождя вырисосывается долгожданный прямоугольный корпус.
- Ура!!! - закричала и Таня. - Тучка, мы больше не боимся твоего дождика, потому что мы сейчас от него спрячемся!!! - Таня, веселясь, запрыгала вокруг меня.
Я стала складывать зонт, пользы от которого, впрочем, было не слишком много. Но что это? На лобовом стекле красовалась табличка "В ПАРК". О нет, только не это! Мы мокли под дождем уже около часа. Ну почему за целый час появился только один троллейбус, но и этот следовал в парк?! Не сбавляя хода, троллейбус проехал мимо нас. Танина радость моментально рассеялась, и на глазах ее вновь появились слезы.
- Ничего страшного, это какой-то сломанный троллейбус, - попыталась я успокоить дочку, стуча зубами от холода, - сейчас мы еще немного подождем и все будет хорошо. Давай еще споем песенку, - вновь садясь на корточки под зонтом и обняв Таню, чтобы согреть ее, предложила я.
Мы затянули песню, стуча уже обе зубами от холода. Ураган и не думал униматься, дождь колотил по зонту...
- Девушка, а девушка! Идемте скорее! - вдруг услышала я сквозь шум дождя.
Обернувшись, я увидела женщину средних лет. На ней был одет оранжевый жилет, а над головой она держала полиэтиленовый пакет, которым пыталась защититься от дождя.
- Скорее идемте, мы вас ждем! - перекрикивая гром, кричала она мне, остановившись в нескольких шагах от нас с Таней и показывая куда-то рукой.
- Куда? - не поняла я.
- Идемте скорее в троллейбус! Я - кондуктор! Мы остановились во-он там! - женщина показала рукой на проезжую часть. Действительно, теперь я с трудом разглядела через стену дождя корпус троллейбуса в нескольких десятков метров от нас.
- Но ведь вы идете в парк?!
- Да ну и Бог с ним, берите девочку и бегом к нам в машину! - кондуктор уже схватила мою сумку, из которой ручьем текла вода, и мой зонт. Я все еще не верила в счастье.
Через несколько секунд мы уже поднимались по ступеням, заходя в троллейбус.
- У-ух, Петрович, что там творится! - стряхивая с себя капли дождя и поправляя прическу, говорила водителю кондуктор, - слава Богу, догадались их взять, а то так бы и стояли они там еще час. А дождь-то какой! А ветер - просто кошмар, закрывай скорее дверь!
Я увидела в зеркало, как улыбнулся в усы пожилой водитель Петрович. Троллейбус тронулся.
- Вам куда надо-то? - спросила кондуктор, вытирая платком лицо.
- Нам надо к метро "Пионерская", - ответила я. - А там дальше мы на трамвай пересядем. Только я не знаю, сможете ли вы нас до метро довезти?
- До Пионерской довезем, чего ж не довезти? Все равно туда едем в парк, - улыбнулся снова водитель. - А я вас с трудом разглядел на остановке! Нич-чего за дождем не видно! Ишь, что творится! Девочка-то, небось, испугалась... Гроза-то какая! Это дочка ваша?
- Да, дочка, - улыбнулась я.
- Сколько ей? Года четыре? Как ее зовут? У меня внучка такая же, - глаза Петровича по-доброму смотрели на меня через зеркало.
- Да, четыре года. Таня. Спасибо вам, что остановились! Не представляю, сколько нам бы пришлось еще под дождем стоять, если бы не вы.
- Ну, Танюшка, замерзла? Возьми-ка, - протянула кондуктор конфету дочке.
Таня заулыбалась, взяла конфету.
- А почему мы одни в троллейбусе? - спросила она, оглядываясь кругом.
- Потому что троллейбус идет в парк без пассажиров, но мы с водителем заметили вас на остановке и решили довезти, - объяснила кондуктор. - Так что считай, что это ваш собственный троллейбус. Персональный! - улыбнулась она.
- Мама, это наш собственный троллейбус! Так разве бывает? Как здОрово! Мы ведь расскажем папе? - засмеялась Таня.
- Ну конечно, расскажете вашему папе! - ласково погладила дочку по голове кондуктор.
Мне на душе вдруг стало так хорошо от того, что есть на свете такие вот добрые люди, которые не поленились остановиться и вытащить из этого урагана и маленькую Таню, и меня... На глаза у меня навернулись слезы, я еще раз прошептала "спасибо". Кондуктор в ответ только махнула рукой.
Водитель Петрович улыбался в усы, поглядывая на нас с Таней через зеркало. Троллейбус медленно проезжал остановку за остановкой, рассекая потоки воды, бежавшей по проезжей части. Дождь стучал в стекла, но нам он был уже не страшен.
- Э-эх, жалко, что прямо провода не идут, а то я бы вас до дома довез! - пошутил водитель, ожидая зеленого сигнала светофора. - А так я сейчас налево поверну, дверь открою, а вы быстренько выскакивайте, чтобы никто не видел, что я вас вез. Нам вообще-то не положено пассажиров возить, когда машина в парк идет... - виновато пожал он плечами.
Наконец, зажегся зеленый свет, троллейбус повернул налево, водитель открыл нам переднюю дверь.
- Ну, Танюшка, будь здорова! Маму слушайся и больше под ливень не попадайте! - пошутила кондуктор.
- Спасибо вам! - крикнули мы с Таней, спрыгивая со ступеньки на тротуар.
Троллейбус медленно покатил дальше, а мы долго еще с Таней махали руками ему вслед. Нам в ответ через заднее стекло улыбалась кондуктор...
Прошло уже много лет с тех пор, а я до сих пор помню тот наш собственный персональный троллейбус, водителя Петровича и добрую женщину-кондуктора в оранжевом жилете, которая выскочила под ливень, чтобы позвать нас тогда...

Это было довольно давно: мне было года двадцать три или двадцать четыре... Была весна, первые числа мая. Вся природа просыпалась: всюду слышались голоса птиц, в воздухе витал необыкновенный запах оттаявшей земли и еще неокрепшей, только что проросшей травы. Первые бабочки начинали свои веселые танцы под лучами солнца, деревья только-только начинали одеваться в зеленую дымку из нераспустившихся, еще клейких листьев...
Проводив свою маленькую дочку в детский сад, я зашла в парикмахерскую. Несмотря на довольно ранний час, в коридоре уже сидели две немолодые женщины, ожидая своей очереди. "Придется подождать", - решила я, села напротив окна и стала наблюдать за весенней суетой задиристых воробьев на ветках березы.
- Как хорошо сегодня на улице, правда? - улыбнулась приветливая старушка, за которой я заняла очередь.
- Да, я очень люблю это время года, - согласилась с ней я, бегло окинув свою собеседницу взглядом.
Она была одета скромно, но очень аккуратно и со вкусом; голубые глаза смотрели очень по-доброму, и было очевидно, что и в свои, наверное, восемьдесят лет она сохранила ясность ума и доброжелательность к людям.
"Как приятно встречать пожилых людей, которые в таком возрасте не озлобились на все и вся, умеют следить за собой и радуются жизни", - думала я, разглядывая безупречно белый кружевной воротничок блузки этой милой старушки. - "Интересно, смогу ли и я в старости вот так аккуратно выглядеть? Да что там выглядеть - по-доброму поговорить с кем-то в очереди в парикмахерской..."
- Простите, девушка... - смущенно обратилась снова ко мне эта симпатичная женщина. - Я вот не знаю, может быть, я зря здесь сижу... Как вы думаете, сможет ли мастер что-то сделать с моими волосами? Или, может быть, оставить уж все как есть? Как вы думаете? Мне бы какую-нибудь простенькую стрижку, главное - чтобы аккуратная голова была, - какая-то печаль вдруг проскочила в ее взгляде. Или мне просто так показалось?
- Ой, что вы, парикмахер здесь очень хорошая, а у вас замечательные волосы. Конечно, сейчас вам сделают чудесную стрижку, даже не сомневайтесь! - поспешила я успокоить свою собеседницу.
- Правда? Ну что ж, если вы меня так поддерживаете, тогда я не буду уходить, рискну, - улыбнулась она в ответ. - Видите ли, так уж получилось, что я никогда в жизни не была в парикмахерской, поэтому не слишком уверенно себя здесь чувствую...
- Вы что, с Луны свалились, что ли? - грубый голос второй пожилой женщины ворвался в нашу беседу. Голос полностью соответствовал внешности своей хозяйки: давно не бывавший в чистке плащ грязно-зеленого цвета с трудом обхватывал ее необъятную фигуру, из-под него выглядывал растянутый свитер. Картину завершала хозяйственная сумка огромных размеров с оторванной ручкой, поставленная поперек коридора и мешавшая всем, но, похоже, это нисколько не беспокоило ее обладательницу. "Только попробуйте задеть мою сумку", - наоборот, говорил ее взгляд.
- Нет, я не упала с Луны, - тихо, но с достоинством проговорила моя собеседница.
- Ну а чего тогда вы говорите, что в парикмахерской никогда не были? У вас же волосы подстрижены! - беспардонно заявила неприятная особа.
- Да, так уж вышло, - вздохнула старушка. - В девичестве у меня были шикарные косы, это была моя гордость, я и не думала подстригать тогда волосы. Это было очень давно, еще до войны. Вам, наверное, и не верится, что можно жить так долго, - улыбнулась она мне. - Но что было - то было... Я была молода, хороша собой, все, казалось, впереди - и вдруг война. Ужасно это все... Но нет худа без добра: на фронте я познакомилась со своим будущим мужем. Косы, конечно, пришлось тогда обстричь - не до этого было. Мы с мужем через всю войну прошли вместе, поженились прямо на фронте, совсем молодыми были еще. И он-то мне тогда первую стрижку и сделал. О-о, видели бы вы эту стрижку! - засмеялась рассказчица. - Первый блин был, конечно, комом, что уж греха таить, ну а потом как-то он приспособился и стало получаться очень неплохо. Уже и война закончилась, а я так привыкла, что он меня стрижет всегда, что и не хотела ходить в парикмахерскую. Так всю жизнь и подстригал меня мой Паша... Он вообще у меня был замечательный: и добрый, и внимательный, и хозяйственный очень, и детей наших всегда очень любил. Я никакого горя с ним не знала, знаете, жила как за каменной стеной! Только вот два месяца назад он умер, - голос ее задрожал, но она удержала подступившие слезы. - Я думала, что и не буду стричься, но меня пригласили в школу как ветерана войны, чтобы я ребятам о войне рассказала, скоро ведь День Победы... А уж в школу с такой неаккуратной головой я не могу идти. Вот я и решилась все-таки сюда придти, я тут живу в соседнем доме, - закончила свой рассказ эта милая женщина. Чувствовалось, что воспоминания о любимом муже нахлынули на нее, и она с трудом сдерживала слезы.
- Ой, да ладно вам рыдать из-за мужа! Ну, умер - и умер, лет-то вам уже немало, и мужу, наверное, столько же было! - раздался опять грубый голос из угла коридора. - Проще надо к мужикам относится. У меня вон их двое было, мужей. Один ушел - ну и скатертью дорога! Нашла другого, вышла замуж. Мы с ним много лет прожили вместе, но он умер уже лет десять назад. Ничего, живу теперь одна и не тужу. Вы так о своем муже говорите, будто он святой у вас был. Это вы такая наивная, а ведь наверняка и погуливал, и выпить был не прочь. Иначе что это за мужик?
- Послушайте... - попыталась вмешаться я, но рассказчица остановила меня жестом.
- Может быть, я и кажусь вам наивной или смешной, но я вот такая, какая есть, - спокойным и твердым голосм сказала она. - Святым мой муж, конечно, не был. Его сотрудники говорили, что он был и упрямым, и чересчур, может быть, самоуверенным. Ну, и другие недостатки, наверное, были, у кого же их нет... Но ДЛЯ МЕНЯ он был лучшим, любимым и любящим, а это ведь главное. Вы можете мне не верить, но я ни разу в жизни его не видела пьяным. Ни разу! А другие женщины... Нет, их не было. Если бы они были, я бы это почувствовала... Мы были с ним настолько близки, что я не могла бы это не почувствовать, правда. Да и разве в этом дело - в изменах, в спиртном? Мой Паша не был идеальным или самым хорошим. Наверное, был человек на свете и лучше него. Наверное, был... Просто я его не встретила, и хорошо, что не встретила... Да-да, пожалуй, так: за всю свою жизнь я не встретила человека лучше, чем мой муж. Он всегда был для меня на первом месте, лучше других абсолютно во всем. И я гордилась этим всю свою жизнь. И любила его за это, и он меня любил. Вот и все, ничего тут больше и не прибавишь, - закончила свой монолог старушка. Она так искренне и просто все это говорила, без всякого пафоса, что это удивило меня.
- Да, - продолжила после вздоха эта приятная женщина, - я много лет прожила на этом свете и многое повидала. Это действительно счастье, что у меня был такой муж и такая семья. Поверьте мне, это самое главное в моей жизни... Дай Бог, чтобы все были так счастливы, как была счастлива я. У вас обручальное кольцо на руке, - обратилась старушка ко мне, - вы замужем?
- Да, - улыбнулась я в ответ.
- Это чудесно! Вы ведь совсем молоды, у вас все еще впереди. Я вам искренне желаю счастья. Пусть ваш муж будет для вас самым замечательным человеком всю вашу жизнь, и ваши дети вас пусть только радуют, - улыбнулась она своей очаровательной улыбкой и задумалась о чем-то, видимо, вспоминая прожитые годы. Лицо ее было при этом таким чистым, спокойным и светлым...
Я не стала своими разговорами отвлекать ее от воспоминаний тогда.
Все это было довольно давно, но я до сих пор помню эту чУдную пожилую женщину, ее спокойный голос и добрый взгляд голубых глаз. "За всю свою жизнь я не встретила человека лучше, чем мой муж", - вспоминаются мне ее слова. И конечно, я помню ее добрые пожелания...

Дети болеют. Я, Таня и Миша сидим на кухне. За окном по-осеннему темно, вечер, капает дождь. У Миши высокая температура, он сидит у меня на коленях, завернутый в плед, и иногда дремлет, а иногда открывает глаза. Перед нами ведро: когда температура высокая, у Мишки рвота. На столе чашка с теплым чаем: надо пить побольше. Часы с кукушкой на стене отсчитывают минуты... Миша смотрит на маятник и говорит:
- Мам, ты как маятник: когда я у тебя на коленях болею, ты качаешься туда-сюда, туда-сюда. А почему?
- Ой, действительно, а я и не замечаю этого. Не знаю, почему я качаюсь, мне почему-то кажется, что тебе так легче.
- Да, легче. Как будто мы на корабле плывем, - улыбнулся Миша.
Опять задремал...
- Мам, - шепчет безголосая Таня. - Так горло болит... Ну что еще сделать? Я уже и побрызгала в горло, и таблетку рассосала, а так болит, что ужас.
- Не знаю, что еще делать, Таня. Правда, не знаю. Все, что можно, мы сделали. Наверное, теперь нужно просто ждать, когда это закончится. Ведь когда-то это закончится...
Тяжело, когда дети болеют. Очень тяжело.
- Мам... - Мишка открыл глаза.
- Что, мое Белое Солнышко?
- Может, не будем больше ребенков рожать?
- Господи, каких ребенков? - встревожилась я, решив, что сын бредит.
- Ну, еще ребенков... Ведь если будет трое ребенков у нас в семье, и мы все вместе заболеем, как же ты будешь нас лечить? Я у тебя на коленях буду сидеть и еще малыш? Мы же не поместимся... А если он будет плакать? Я его, конечно, буду успокаивать, но ведь я сам болею. И ведер на всех не хватит, если его тоже будет рвать...
- Не знаю, мой хороший, посмотрим. Закрывай глазки, поспи еще.
И откуда он знает мои мысли? Неужели дети так чувствуют, о чем думает их мама? Наверное, во время болезни эта способность узнавать мысли обостряется. Я ведь думала как раз об этом: а если бы их было трое, что бы я делала? Сейчас их двое, и Таня уже взрослая - а все равно не знаю, как разорваться между ними, чем еще помочь и как... ДВОЕ - а ведь есть семьи, где пятеро или девятеро. И ведь родители как-то справляются. Может быть, дело во мне, надо спокойнее ко всему этому относиться? Кажется, опять задремал. А маятник на часах все качается, минуты идут медленно-медленно... Где бы взять сил? Их совсем мало осталось, Мишка болеет уже вторую неделю.
- Мам... - опять открыл глаза Миша.
- Что, мой хороший?
- Тебе ведь так тяжело, когда мы болеем? Тяжело, да? - любимые голубые глаза смотрят прямо на меня совсем серьезно, не по-детски серьезно. Горячими руками Миша обнял меня.
Откуда он это знает? Ведь я никогда об этом не говорила. Неужели ребенок в пять лет вообще об этом может задумываться? Когда я болела в его возрасте, мне и в голову не приходило, чего стОило это моей бабушке, которая ночами сидела у моей кровати. Мише так плохо, а он думает не об этом, а о том, каково МНЕ. Удивительный ребенок...
- Тяжело, Мишка, очень тяжело. Но ничего, все поправятся, мы справимся... Поспи еще немного, все будет хорошо, - глажу я его белые кудряшки.
Опять задремал... Через полчаса придет муж с работы. С ним мне будет спокойнее, а пока надо просто подождать, когда пройдут эти полчаса. А время тянется предательски медленно... Вспотел Мишка во сне, неужели температура снижается? Порозовел немного, наверное, становится получше. Наверное, антибиотик все же начал свое дело. Могу и я подремать несколько минут.
- Мама, - Миша сел у меня на коленях.
- Что такое? - подскочила я и схватила ведро. - Тошнит?!
Боже мой, оказывается, уже двадцать минут прошло. Я сама не заметила, как заснула.
- Нет, не тошнит. Наверное, все вредные вещества из меня уже вышли. Где моя машина, ты ее не видела? Ой, и папа пришел! - Миша вылез из пледа и неуверенной походкой пошел к входной двери. - Папа, а ты не видел мою машину?
Ну вот, если о машине вспомнил, значит, становится лучше. Да нет, вроде, не так уж все и плохо. Скоро все пойдут на поправку, и я отдохну немного. ОРВИ, бронхит - никто не вырастал без этого... Может, все же решиться на третьего? :)))

Предновогодние дни... Как я люблю это время! Начинаются приятные хлопоты: надо нарядить елку, купить продукты к Новогоднему столу, придумать, каким подаркам обрадуются дети, друзья, родственники... И, конечно, надо отправиться в магазины на поиски подарков. Там сейчас так красиво - все украшено, везде стоят нарядные елки. Да и улицы не узнать: все кругом светится, сверкает, блестит... Сразу возникает особое приподнятое настроение, этакий предновогодний "взлет".

Я иду в сторону рынка и торговых центров. Зачем? Ну, конечно, за подарками! Можно было, конечно, сесть на трамвай, но мне хочется растянуть удовольствие от своей прогулки. У меня есть маленькая хитрость: я люблю рассматривать лица людей, когда они этого не замечают. По лицам можно многое узнать о людях...

Когда мне приходится ездить на метро, я люблю вставать у дверей вагона и в оконном стекле разглядывать отражения лиц пассажиров. Они бывают так заняты своими книгами, телефонами, какими-то бумагами или просто мыслями, что даже не догадываются о том, насколько внимательно я их изучаю. И в этих лицах я вижу столько всего - и хорошего, и плохого...

Вот и сейчас, неспешно пробираясь по неубранным от снега улицам, я могу понаблюдать за прохожими, а они настолько заняты предновогодней суетой, что, конечно, этого не замечают. Накануне Нового года так хочется, чтобы всем было хорошо, чтобы все были счастливы... Интересно, для каждого из этих людей, которые мне встретятся сегодня, что будет счастьем?

Вот навстречу идет пара.

- Витя, ну подумай, никого не забыли? Марине - духи, Васе - свитер, Машеньке - куклу, Сашуле - книгу о рыцарях, Сереже - наклейки и фломастеры... Так, пока без подарка только Лена осталась. Ну ничего, сейчас что-нибудь и ей найдем. Что бы ей такого придумать? А, Витя? Ну что ты молчишь? - женщина поправила выбившуюся из-под шапки уже слегка седую прядь волос. - Кстати, первого числа еще могут Иванцовы к нам зайти, надо и им какие-то подарки приготовить... Ну, что бы придумать? Кстати, надо купить еще колбасы, которую внуки любят.

- Света, да сейчас посмотрим, что ты все суетишься? И Лене найдем, и Иванцовым, и колбасу купим, - муж этой женщины аккуратно несет большие пакеты, очевидно, с подарками. - Кстати, а Васе мы купили что-нибудь? Я уже совсем запутался...

Пропустив на узкой протоптанной дорожке эту пару, я представила себе их в Новогоднюю ночь за большим праздничным столом. Вот и их уже взрослые дети рядом, и внуки шуршат под елкой оберточной бумагой, открывая подарки, и любимый пушистый кот лежит рядом с хозяйкой на диване, свернувшись клубочком. Вот оно, ИХ счастье, и ничего им больше не надо...

Я прохожу мимо школы. Несколько румяных от мороза старшеклассниц сбежали со ступеней крыльца, звонко смеясь.

- Настя, ну, а что он тебе в записке написал? - спрашивают подруги белокурую девушку.

- Не скажу, даже не спрашивайте, - улыбается она.

- Как это "не скажу"? Да мы - твои лучшие подруги! - не сдаются девчонки. - А ну, признавайся!

- Ну, я не знаю. Я стесняюсь! - хохочет Настя.

- Чего тут не знать? Говори скорее!

- Ой, девочки... Мне такого никто еще ни разу в жизни не писАл... Ну ладно, смотрите, - достает Настя клочок бумажки. - Только никому не говорите, ладно?

Школьницы склонились над запиской, чуть не стукнувшись лбами.

- Ух ты! "Ты мне нравишься!" Ничего себе! - немного завистливо начинают перешептываться подружки. - Настюха, ну ты даешь! Подожди, впереди каникулы, а вдруг он тебя куда-нибудь пригласит? Ты согласишься с ним, например, в кино сходить? Скажи, ну, а он-то тебе нравится? - посыпались вопросы.

Настя подняла голову от записки и задумчиво посмотрела в сторону заснеженного леса. Раскрасневшиеся на морозе щеки; голубые, такие доверчивые, глаза; белокурые вьющиеся волосы... Какое очарование в этом юном лице!

Я догадалась, о ком она думает сейчас. И точно знаю, что для НЕЕ будет счастьем в этот Новый год: телефонный звонок, и ЕГО голос в трубке... :)))

Вот обычный многоэтажный дом. Кусты засыпаны снегом, синички прыгают с ветки на ветку. Но что это? Две "скорые", "милиция" стоят у подъезда... Двое милиционеров протягивают какие-то бумаги врачу. Боже мой, я знаю, что случилось: кого-то не стало... Тут же рядом стоит женщина, врач просит ее поставить какую-то нелепую подпись в документах. На ногах - домашние тапочки, несмотря на мороз; куртка накинута на плечи, но она будто не чувствует холода. И глаза... В них - испуг и страх, они беспомощно смотрят вокруг, но ничего не видят. Я боюсь встретиться с ней взглядом и ускоряю шаг.

Я знаю, что было бы счастьем для НЕЕ в Новый год: если бы вдруг оказалось, что тот ужас, который она пережила только что, оказался страшным сном; если бы все стало так, как было раньше. Но это, к сожалению, невозможно...

Высокий молодой человек идет мне навстречу.

- Да-да, обязательно прилечу тридцать первого! Часам к десяти буду уже у тебя! - кричит он в телефон. - Я люблю тебя! Что? Плохо слышно? Я люблю тебя!!!

Ну, что тут еще можно добавить? :))) Я знаю, каким счастье будет в Новый год и для НЕГО: самолет, аэропорт, тряска в автобусе, который так медленно везет его к НЕЙ... И, наконец, дверь, открывшаяся, как только он приложил палец к дверному звонку...

Детский сад, заметенный снегом. Воспитательница ведет ребятишек на прогулку. В руках у них лопаты, кто-то везет санки. Мальчишки залезли в сугроб, начинают кататься с него, словно с горки.

- Мальчики, снег на дорогу не бросайте, наша дворник только что расчистила дорожки! Сережа, Коля, Миша, вы меня слышите? Та-а-ак, кто тут самый непослушный? Сейчас дадим ему самую большую лопату! - шутит воспитатель.

Румяные от мороза дети начинают смеяться и весело кувыркаться в снегу.

Запах мандарин, сладости, зажженные свечи, бенгальские огни, хлопушки, веселые мама и папа рядом, и, конечно, долгожданные подарки под елкой - такое детское счастье в Новый год.

Вот еще один дом у меня на пути. Здесь дворник постаралась, тротуар расчищен от снега. Около подъезда остановилась машина, куча цветов на заднем сиденье. Пожилая женщина выбежала из подъезда и помогает кому-то выйти из машины, а за ней выходят еще и еще люди, все празднично одеты, на лицах улыбки. Интересно, почему? Ах, вот оно что! Из машины выходят виновники торжества: женщина держит на руках драгоценный сверток, перевязанный розовой атласной лентой.

- Маша, скорее, скорее заходи в дом, ребенка простудишь, мороз-то какой! - суетится новоиспеченная бабушка.

- С новорожденной вас! - не удержалась я и расплылась в улыбке.

- Спасибо, а вас - с Новым годом! - кричат мне вслед молодые счастливые родители.

Вот оно, ИХ счастье: оно лежит теперь на руках, смешно сопит маленьким носиком и иногда плачет. Сколько всего предстоит с ним узнать!

А вот я уже и до магазинов добралась. Ух, какие толпы народа! Придется проталкиваться к прилавкам в этой веселой суете! У всех такие разные лица, но они в эти дни чем-то очень похожи: заботы у всех одни и те же. И счастье у всех одно в Новый год, но все же немного разное.

Для кого-то счастье - поездка в тот город, где еще не бывал; для кого-то - хохочущие под новогодней елкой внуки. Кто-то вытирает слезы, навернувшиеся от счастья, на празднике в детском саду, глядя, как смешно танцует ребенок в карнавальном костюме. Первый поцелуй в Новогоднюю ночь - это тоже счастье... Кто-то получил самый дорогой и волшебный подарок - маленького человечка, который так похож на любимую жену или, наоборот, на любимого мужа. И все счастье теперь, конечно, в этом...

Такие разные люди, такие разные лица, такое разное счастье... Но как же хочется, чтобы всем было хорошо, чтобы все были счастливы!

Около дома в Ольгино, где я родилась и выросла, были чудесный фруктовый сад и огород. В доме жили несколько семей, и каждой семье принадлежал свой небольшой участок.

В нашей семье было принято очень следить за огородом и садом. Каждую весну дедушка и бабушка подрезали сухие ветки старых яблонь и кустов смородины, перекапывали грядки, обтягивали пленкой парник. Посадка овощей каждый год была большим событием в нашей семье, я и моя сестра Оля помогали взрослым, как могли. Обычно этим занимались в майские праздники. Провозившись весь день на огороде, уставшие, вечером все садились за стол около печки, и бабушка всех кормила вкусным ужином, а потом все пили чай...

Уже приехав в Ольгино на лето, я и Оля под руководством бабушки и дедушки пропалывали цветы, поливали грядки, следили за посаженными овощами, и, конечно, с нетерпением ждали урожая.

В середине лета начинали поспевать клубника, смородина, малина. Что за аромат ягод был тогда в саду! Мы с Олей с нетерпением ждали, когда же ягоды станут красными, и взрослые разрешат нам их попробовать. Мы каждый день, проснувшись, обходили свои "владения", еще влажные от утренней росы, и проверяли, насколько покраснела клубника, стал ли уже сладким крыжовник, налилась ли малина и почернели ли ягоды смородины.

Надо ли рассказывать, что, когда поспевали ягоды, сбор урожая был целой церемонией? Бабушка и дедушка выносили из кладовки корзины, одевали передники и начинали неторопливо и аккуратно снимать ягоды с кустов. Затем дедушка выносил старинные весы с набором гирь, все собранное взвешивали, неизменно записывали каждый год результаты, и бабушка начинала варить варенье... Ох, какое вкусное варенье она варила! Нам с Олей поручали закрывать банки бумажными крышками и надписывать их, а потом банки уносили в кладовку, где всегда было прохладно, и варенье там могло храниться годами...

У двоюродной сестры моего отца, тети Наташи, тоже были несколько грядок, свои яблони и вишни, парник и несколько кустов смородины, крыжовника и малины. Тетя Наташа бОльшую часть времени проводила в городе, но иногда приезжала в Ольгино, чтобы привести свой участок в порядок и собрать урожай ягод. Удивительным было то, что даже без тщательной прополки и полива урожай был отменным.

Наши кусты малины росли вдоль забора, отгораживавшего нас от соседей. Это был самый дальний участок огорода, от грядок шла тропинка к пруду, к которому нам с сестрой строго-настрого было запрещено подходить, потому что берег был крутым и скользким. Каждый вечер дедушка с лейками подходил к пруду, чтобы набрать воды для полива. Только с ним нам разрешалось ходить по таинственной тропинке к этому водоему, заросшему зеленой тиной. Конечно, мы с Олей каждый вечер ждали, когда дедушка возьмет старые лейки и торжественно пойдет за водой.

Чтобы попасть к пруду, надо было пройти мимо грядок малины, которые принадлежали семье тети Наташи. В то лето, когда мне было лет пять, урожай был просто необыкновенным: ягод было так много, что кусты казались красными. Тетя Наташа уже несколько дней не приезжала из города, и кусты гнулись под спелыми огромными ягодами.

- Дедушка, посмотри, какая малина поспела у Лебедевых! - я подставила ладошку к кусту. Некоторые сочные ягоды с трудом уместились бы в моем кулачке. - Какие они большие!

- Да, малина хороша, ничего не скажешь! - дедушка на минуту остановился и вдохнул аромат спелых ягод. - Ну, идем, идем, это чужие ягоды, и нечего на них облизываться! - заметил он в моем взгляде желание попробовать хотя бы немножко. - У нас есть своя малина, вот ее ешьте, сколько угодно.

- Но наша не такая большая почему-то... - заметила Оля.

- Я думаю, это потому, что какие-то две девочки просто не дают ей дорасти до таких размеров. Они ее срывают, как только она становится красной, и отправляют в свои рты! - улыбнулся дедушка.

Несколько шагов мы прошли молча.

- Дедушка, а ведь если тетя Наташа не приезжает за своими ягодами, может быть, они ей вовсе не нужны? - робко спросила я.

- Нужны они ей или нет - это чужие для нас ягоды, и мы должны просто пройти мимо них. Единственное, что мы можем сделать - это на них полюбоваться! - улыбнулся дедушка.

- А если мы просто попробуем одну ягодку? Ну, всего одну? - вступила в разговор Оля, идущая по тропинке вслед за мной.

- Даже эта одна ягода нам не принадлежит. А уж коль она нам не принадлежит, если она попадет в наш желудок под каким бы то ни было предлогом, это будет означать, что мы ее украли. Надо запомнить на всю жизнь одно очень простое правило: "ЧУЖОЕ БРАТЬ НЕЛЬЗЯ". Нельзя, ни в коем случае нельзя. Чем бы это чужое ни было. Вот я запомнил в детстве это правило, и никогда его не нарушаю. Наверное, поэтому все меня считают честным человеком.

- А что значит быть честным человеком? - задала вопрос я.

Дедушка немного задумался, потом ответил:

- Честный человек - это тот, который никогда не обманывает и говорит только правду. Вот если, например, взять да и съесть чужие ягоды, это будет обман: хозяева думают, что их добро никто не ест, а оказывается, ест. Человек, поступивший так, нечестен. А если он нечестен, это значит, что у него нет чести, то есть он лишен чувства, которое не дает ему сделать плохой поступок. Пожалуй, так...

Мы дошли до пруда, дедушка зачерпнул воды в лейки, и мы двинулись в обратный путь. Надо было снова пройти мимо чужой малины.

- Дедушка, а вот если тетя Наташа так и не приедет, ведь ягоды созреют и упадут на землю. Они ведь пропадут! - размышляла вслух Оля.

- Пусть созреют и упадут. Может быть, хозяева специально для этого их и выращивали! Это дело тех, кому эти ягоды принадлежат. Даже в этом случае мы сможем только смотреть на них. Ну, еще можно понюхать, - улыбнулся дедушка, втянув носом аромат спелой малины, мимо которой мы как раз проходили. Вы ведь запомнили на всю жизнь правило, о котором я вам сказал?

Мы с сестрой послушно закивали головами, поняв, что ягод Лебедевых нам не видать, как своих ушей.

Прошло несколько дней. Тетя Наташа все не приезжала из города. Каждое утро и каждый вечер, обходя свои "владения", мы с Олей подходили к чужим кустам и любовались огромными ягодами. Сначала они были просто красными, потом стали почти прозрачными, еще через какое-то время они приобрели темно-красный оттенок.

Однажды мы увидели, что несколько перезревших огромных ягод упали на землю. Это было вечером, родители были в доме, бабушка готовила ужин на кухне, дедушка что-то чинил в сарае. Мы с Олей были одни в саду.

- Смотри, ягоды уже падают! Так жалко! Наверное, они очень вкусные! - грустно проговорила я.

- Наверное... Но дедушка ведь сказал, что они чужие, а чужое брать нельзя, - вздохнула Оля.

Мы довольно долго так стояли и смотрели на те ягоды, которые уже лежали на земле, и на те, которые были еще на кусте. Конечно, безумно хотелось попробовать хоть немного, ведь нам строго-настрого запретили их брать, а запретный плод, как известно, сладок. Было что-то таинственное в том, что мы одни были в саду, и было так тихо, и садящееся солнце делало темно-красные ягоды такими волшебно-прозрачными...

- Оля! - вдруг пришла в голову мне одна мысль. - Смотри, ведь нам нельзя брать ягоды, которые растут на чужих кустах. Так ведь?

- Так! - согласилась Оля.

- Но ведь вот эти ягоды уже не растут на чужих кустах, они лежат на земле! - гордо заявила я.

- Нет, все равно нельзя их брать. Они лежат на грядке, а грядка принадлежит Лебедевым, - спокойно рассудила Оля.

- Видишь во-он те две ягоды? Они лежат на тропинке, а тропинка общая. Мы ведь по ней ходим за водой к пруду с дедушкой? Ходим. Значит, можем съесть и ягоды, которые упали на общую тропинку, потому что они теперь стали общие.

Оля задумалась, потом согласилась:

- Пожалуй, можем. Но они ведь упали и теперь грязные.

- Ничего, мы на них подуем, и все микробы сдуются.

- Ну, давай подуем и съедим, - кивнула головой Оля. - А вдруг все-таки это нехорошо, а дедушка увидит?

- Дедушка в сарае, кажется, он чинит дырявую кастрюлю. А если он чинит дырявую кастрюлю, это надолго. А ягоды мы быстренько возьмем и съедим! - убедительно произнесла я. - Мы ведь никому-никому об этом не скажем, значит, никто и не узнает!

Мы, воровато оглядываясь, подкрались к упавшим на тропинку двум ягодам, сдули с них пыль и скорее отправили в рот. Как это было вкусно! Сразу так захотелось еще спелой душистой малины!

- Ну все, пойдем скорее отсюда, - дернула меня за рукав сестра.

- Подожди! Я вот что подумала. Раз уж мы съели эти две ягоды, если мы с куста возьмем всего-навсего еще по одной малининке, этого никто не заметит! Нам ведь надо сравнить, отличаются ли по вкусу упавшие ягоды от тех, которые еще висят на кусте.

- Ну, наверное, ты права. Давай, но только по одной! - от таинственности Оля даже перешла на шепот.

Мы подкрались к кустам и быстро отправили в рот еще по одной ягоде. Сочные и сладкие, они так и таяли во рту.

- Оля... Послушай. Видишь, малина здесь разная: мы съели длинненькие такие ягоды, а вот на том кусте они какие-то круглые. Бабушка говорила, что это разные сорта. Ну, надо же нам попробовать, круглые ягоды такие же или еще вкуснее?

- Ну, если мы съедим еще, может быть, это уже будет заметно... - задумчиво протянула Оля.

- Нет, не будет! Смотри, сколько ягод уже лежит на земле! Если кому-то и покажется, что здесь было ягод чуть-чуть побольше, наверное, этот человек решит, что они просто упали на землю. И они ведь, действительно, упадут завтра или послезавтра! Так какая разница, упадут они на землю или мы их съедим?

- А вдруг приедет тетя Наташа на вечерней электричке и сегодня же соберет урожай? Тогда эти ягоды не успеют упасть!

- Ну, давай их чуть-чуть подтолкнем, и они упадут прямо сейчас, только мы подставим ладошку! Смотри! - я подставила свою ладонь, сложенную лодочкой, под ягоду, а другой рукой слегка дотронулась до нее. Мгновение - и она оказалась у меня в кулаке. - Вот видишь? Она ведь упала! И упала бы как раз на тропинку, только я ее поймала!

- Ну, ладно. Давай и я так сделаю, - согласилась Оля. - Но только одну!

Оля поднесла свою руку к кусту, и тут я вдруг как-то спиной почувствовала, что на нас смотрят. Боже мой, этого не могло быть! Ведь все взрослые были заняты своими делами, и, кажется, совсем немного времени прошло, пока мы были в малиннике... Я медленно повернулась и увидела дедушку. Он стоял с лейками в руках, наверное, он уже починил дырявую кастрюлю и решил полить огород. Дедушка стоял за кустами крыжовника и смотрел на нас с сестрой так, будто мы были совсем не знакомы, и он видел нас впервые. Мне сделалось не по себе.

- Дедушка... - начала я. - Понимаешь, мы решили, что если ягоды упали на тропинку, то они уже стали общими... Ну, и мы их только попробовали...

- Я ничего не желаю слышать, - резко перебил меня дедушка. - Я все вам объяснил про эти ягоды вчера, и вы сказали, что вы все поняли. Не смейте даже подходить ко мне, я не хочу видеть нечестных людей.

Дедушка с лейками пошел к пруду. Лицо у него было совсем незнакомое и чужое. Мы с Олей даже не решились идти за ним к водоему, а скорее убежали из малинника. Нам было ужасно стыдно, и мы до позднего вечера сидели в густых кустах черной смородины, боясь попасться дедушке на глаза.

Только поздно вечером, когда пора уже было идти спать, мы вышли из своего убежища. Мы твердо решили, что сами никому из взрослых о случившемся говорить не будем: мы не боялись наказания, нами двигало чувство стыда. Наверное, дедушка рассказал сам обо всем и бабушке, и маме с папой, потому что все стали даже смотреть на нас как-то по-другому. Или нам это только казалось...

Прошло несколько дней. Дедушка не разговаривал с нами, и лицо у него по-прежнему было совсем чужое. Мы с Олей понимали свою вину и боялись подойти к нему. Нас пугало это чужое лицо. А вдруг дедушка никогда больше не захочет играть с нами, ходить с нами на прогулки к заливу или просто по поселку, не будет мастерить нам игрушки в своем сарае, не будет брать нас с собой к пруду, чтобы набрать воды для полива... Вдруг этого больше никогда не будет? Мы ведь теперь нечестные люди... Как же нам хотелось сделать так, чтобы все было по-прежнему, как раньше!

Однажды я играла с огромной жужелицей недалеко от сарая. Оля читала книгу где-то в саду, из сарая доносились удары молотка: дедушка, как обычно, что-то там мастерил. Кусты закрывали меня, и с дорожки, идущей от дома, меня было не видно. Вскоре молоток замолчал, и я услышала голос бабушки:

- Папочка, ну сколько же это будет продолжаться? Девочки ведь переживают, посмотри, на них ведь лица нет! Я думаю, они уже все поняли и осознали, просто боятся подойти к тебе первыми. Будь с ними помягче, ну нельзя же так!

Бабушка всегда была такой: она сглаживала все острые углы в семье, всегда и во всем шла на уступки, готова была бесконечно объяснять самые понятные вещи - лишь бы всем в семье было хорошо. "Папочка" - так всегда называла она нашего дедушку.

- Маша, они должны понять, что совершили ошибку и что их поступок был бесчестным. Пусть даже речь идет о нескольких чужих ягодах. Если они не поймут в этот раз, они могут не понять этого всю свою жизнь. Да, кажется это мелочью, но на мелочах они и должны все понять, ты же и сама это знаешь.

- Ты прав, милый, и все же... Ну, может быть, ты сделаешь первый шаг...

- Нет. Это означало бы мое прощение, а я хочу их простить только после того, как убежусь в том, что они поняли свою ошибку.

- Ну, хотя бы попробуй с ними поговорить об этом... Ладно, я побегу на кухню, пора готовить обед.

Я долго еще играла с жуком и думала о том, как нехорошо мы поступили, взяв чужие ягоды, пусть даже они и упали. И ведь виноватой в бОльшей степени была я, ведь именно я это предложила сделать... Мои ноги как-то сами пошли к сараю, и я встала в дверях, глядя, как дедушка чинит старый стул. Он только бросил на меня свой чужой взгляд и продолжал заниматься своим делом.

- Дедушка, я все поняла. Это я во всем виновата, Оля и не хотела брать чужие ягоды, я ее уговорила. Я больше никогда не буду брать ничего чужого, потому что я хочу быть честным человеком, как ты... Только, пожалуйста, давай ты станешь таким, как прежде...

Что-то капнуло мне на руку. Оказалось, что слезы льются ручьем у меня по щекам, а я даже не замечала этого. Дедушка подошел, достал платок и вытер мне щеки. Он улыбнулся своей знакомой, доброй улыбкой и сказал:

- Ну, вот это другое дело! Ты знаешь, а я как раз сделал для тебя отличную ловушку для тритонов, которых мы будем ловить в пруду! - он достал большую консервную банку, прибитую к длинной палке. - Посмотри, кажется неплохо получилось! Но ты запомнишь это на всю жизнь? - вдруг стал снова серьезным дедушка.

- Да, конечно! Я запомню это на всю жизнь! - как эхо, повторила я.

Мы пошли ловить тритонов в пруду, позвав с собой Олю.

... С тех пор я не взяла ни одной чужой, пусть даже упавшей, ягоды и ни одной чужой вещи. Я запомнила тот урок на всю жизнь...

Мои дедушка и бабушка, родители моего отца, прожили вместе почти пятьдесят лет. Для меня не было людей роднее и любимее, чем они. Я всегда привыкла видеть их вместе, они были чем-то неразделимым в моем сознании. Прямолинейный, уверенный в себе, сильный, настойчивый - таким был дедушка. Его словно дополняла мягкая, добрая, домашняя, какая-то "уютная" бабушка.

Когда мне было 17 лет, бабушки не стало. Сказать, что дедушка переживал - значит, не сказать ничего о тех чувствах, которые он испытывал . Но это был удивительно сильный человек, и он умел не обременять своими страданиями близких ему людей. Наоборот, он старался избегать разговоров на тему о том, как ему стало тяжело без жены, но с удовольствием вспоминал ее и слушал воспоминания о ней других людей. Тогда его глаза словно теплели, он весь оживлялся, начиная вспоминать какие-то события жизни, которую они провели вместе.

Дедушка отказался переехать к нам в большую квартиру после того, как остался один. "У меня непростой характер, я никому не хочу причинять неудобства," - твердил он и продолжал жить в комнате в коммунальной квартире на Приморском проспекте.

Я любила приезжать к нему в гости. Тогда я работала лаборантом в институте и была страшно горда тем, что на свои собственные заработанные деньги могла купить дедушке что-то вкусное к чаю. Около выхода из метро я вдобавок всегда покупала пучок душистого укропа или петрушки, которые он очень любил, и спешила в знакомый дворик.

Я хорошо запомнила, как приехала в гости к дедушке однажды весной. Было так солнечно, кругом пели птицы, распускались цветы и начинали зеленеть деревья. Это была первая весна без бабушки...

Мне открыла дверь в квартиру соседка.

- А-а, Наташенька, заходи. Семен Львович дома; наверное, просто не слышал звонка. Заходи, заходи. Как хорошо на улице сегодня, правда? - пожилая Кира Владимировна засуетилась около меня.

Я вошла в комнату. Солнце заливало ее всю, речка за окном весело блестела и слышно было, как в парке за окном поют птицы. Дедушка сидел в своем любимом большом кожаном кресле, чудом сохранившемся с дореволюционных времен. На коленях его лежала газета, очки съехали на кончик носа: он спал. Я не хотела его будить, поэтому тихонько села на стул рядом с креслом и стала рассматривать любимое лицо и такие знакомые добрые руки...

- Ой, Наташа, ты приехала? - улыбнулся дедушка, открывая глаза. - А я задремал по-стариковски... Представляешь, читал газету, и сам не заметил, как уснул. Я частенько так теперь "читаю". Что же ты меня не будишь? Ты давно приехала? - дедушка с трудом стал выбираться из кресла, которое, казалось, не хотело его выпускать. - М-м, пахнет укропом... Ты опять привезла мне укроп? О-о, спасибо, но ты лучше себе бы что-нибудь купила, а я уж как-нибудь... Садись за стол, будем пить чай. Или будем обедать? Представляешь, я сам сварил вчера суп, а сегодня потушил рыбу. Кажется, неплохо получилось. Конечно, Маша готовила все это лучше, и у меня так пока не получается, но это вполне съедобно, я вчера съел тарелку и до сих пор жив.

Маша, моя бабушка, действительно, готовила очень хорошо, и когда дедушка остался один, ему пришлось в свои 85 лет учиться все делать самому: готовить, стирать, гладить белье... Но чувство юмора его не оставляло и в эти тяжелые дни.

Мы сели за стол и за чаем стали что-то друг другу рассказывать, что-то обсуждать... На ветку березы, которая росла около самого окна, села синица и по-весеннему стала напевать нам свою песню. Дедушка встал, медленно подошел к окну и стал смотреть куда-то вдаль.

- Да-а, весна, так хорошо! Птицы поют, все кругом распускается, зеленеет... Маша очень любила весну! Ты, наверное, даже не до конца себе представляешь, как она ее любила! Уже, наверное, распустились ее любимые цветочки хохлатки у нас в Ольгино около забора... Маша каждый год просто наслаждалась весной и относилась к этому времени как-то особенно: ведь именно весной у нас родился сын, твой отец...

Дедушка отошел от окна и сел напротив меня.

-Я хочу сказать тебе нечто важное. Послушай меня, старого человека, и хотя бы подумай над моими словами. Я был бы за тебя спокоен и счаслив за тебя, если бы ты через пару лет вышла замуж...

- Дедушка, ну о чем ты говоришь! Я вообще не собираюсь выходить замуж, я должна поступить в институт, закончить его, поступить в аспирантуру. Если я выйду замуж, я не смогу всего этого сделать! Мама до сих пор мне простить не может, что я не поступила в этом году, она говорит...

- Что говорит твоя мама, я прекрасно знаю, - прервал меня дедушка. - Мне очень жаль, что она так себя ведет. Ничего нет страшного в том, что ты не прошла в этот раз, жизнь на этом не закончилась. Я люблю тебя независимо от того, стала ты студенткой или нет. Я хочу сказать не об этом. Обещай мне, что ты запомнишь мои слова. Я прожил долгую жизнь, бОльшая часть которой прошла с твоей бабушкой. Я совершенно убежден в том, что для женщины главное - это семья и дети, никакие институты, аспирантуры и ученые степени не заменят этого. Я видел, как счаслива была Маша, когда мы стали жить вместе, когда родился наш сын, когда он стал подрастать... Какими глазами она смотрела на сына и на меня... Ее не приняли в Университет, потому что она была дворянского происхождения, ты знаешь эту историю. Но зато у нее были МЫ, и она была счастлива, я это точно знаю. Мы никогда не говорили с ней об этом, но нам и не надо было об этом говорить, я это чувствовал в ней... Это невозможно подтвердить никакими дипломами и бумагами... Конечно, ты можешь мне сказать, что многие женщины живут и без семьи, и они достигли больших высот в карьере, и они уверяют всех в том, что семья им не нужна, но ведь никто не видит, как они плачут в подушку по ночам, потому что они одиноки... А говорить-то можно все, что угодно. Наташа, ты - моя внучка, я хочу тебе добра. Пойми, что для женщины не столь уж важно, есть у нее диплом о высшем образовании или нет, главное - счастлива она или нет, а без семьи и детей счастье невозможно. Так устроила природа, а спорить с природой - дело неблагодарное. Послушай моего совета: через пару лет выходи замуж, и пусть у вас будут дети. Если у тебя получится - поступишь в институт, если не получится - ничего страшного, у тебя ведь уже будет ГЛАВНОЕ в жизни.

Дедушка задумался, потом произнес:

- О-ох, я много наговорил тебе сегодня. Ладно, теперь я спокоен, ГЛАВНОЕ я успел тебе сказать. Подумай над моими словами.

Конечно, я думала о нашем разговоре, но вскоре о нем забыла. Вспомнилась мне наша беседа спустя несколько лет, когда я уже поступила в Университет, вышла замуж, и у нас родилась дочка Таня. Вот тогда я поняла, насколько был прав мой дедушка. Я не знала тогда, закончу я Университет или нет, ведь учиться было уже не так просто, имея маленького ребенка. Но я твердо знала одно: ГЛАВНОЕ у меня уже есть...

Вот и пришла снова осень. Воздух влажный, туман, иногда мелкий дождик... Часть разноцветных листьев упала с деревьев, а часть - еще нет. И звуки стали совсем другими, они словно доносятся издалека. Даже вороны каркают по-другому, по-осеннему грустно. Чайки летают низко над землей, и из-за тумана их плохо видно. Они не смеются, как весной, они словно плачут... Во всей природе чувствуется какая-то невыразимая печаль, и она во всем: в стуке топора где-то за городом, в криках птиц, в поникшей траве, в листьях, которые лежат ковром под ногами...

Мне вспоминается в такие дни маленький отрывок детства. Мне было лет семь, когда мы с сестрой и родителями поехали на осенние каникулы в Ольгино. Электричка пришла туда поздно вечером, и мы шли с вокзала уже в темноте. Было сыро, тихо и как-то таинственно.Только иногда где-то вдалеке лаяли собаки, старые фонари раскачивались на столбах от слабого ветра, и поэтому желтые круги света будто танцевали под ногами, освещая толстый слой мокрых опавших листьев под ногами. Казалось, во всем этом было что-то нереальное, мы шли молча, слушая печальный звук раскачивающихся фонарей: скрип-скрип... скрип-скрип... Мы шли по мокрому асфальту совершенно одни, и казалось, что никого нет не только в поселке, но и во всем мире. Я стала загребать ногами мокрые кленовые листья, лежавшие под ногами, и почувствовала неповторимый терпкий запах упавшей листвы...

Вскоре мы дошли до своего дома, привычно скрипнула калитка, а вот и старая высокая ель у забора ждет нас. Дверь открылась, луч света скользнул по узкой темной дорожке: бабушка встречала нас на крыльце. Через несколько минут мы сидели у печки, где весело трещали дрова, и пили горячий чай. Мы словно попали в другой мир: где-то в груди было сладко и тепло, мы с Олей что-то наперебой рассказывали бабушке и дедушке, и в доме был такой знакомый запах, и старинные часы на стене, вздохнув, пробили десять раз... И было это ощущение того, что тебя любят, ощущение защищенности, которое бывает только в детстве...

Я помню и другую осень. Мне было лет 18, было очень тяжело тогда на душе, и я поехала в Ольгино. Был, наверное, конец октября. Я шла по пустынной аллее к заливу. Огромные деревья протянули тогда свои почти голые ветви к свинцовому небу, воздух был влажным, и листья шуршали под ногами. Было так тихо, что слышно было, как голые ветки деревьев стучат друг о друга. Я шла медленно по аллее, и это все было так сказочно, будто я была в чьем-то чужом сне... Стук моих каблуков был приглушенным и напоминал удары метронома или маятника, отсчитывающего капли времени, которое, казалось, перестало существовать... Над заливом был туман, густой, словно молоко. Разрезая этот туман крыльями, летали чайки. Они кричали, их крики были похожи на плач, словно они знали что-то, чего не знает никто, и они хотели мне об этом рассказать, но не знали, как это сделать... Я долго тогда стояла на берегу и смотрела вдаль, и слушала эти звуки, которые словно приглушенно доносились из другого мира: плеск воды, шум ветра, стук ветвей и птичий гомон. Я была одна, но мне совершенно не было страшно, я будто попала в другое пространство, где все было таким нереальным. Казалось, и время пропало, и вся жизнь пропала, и все чувства пропали, и никого больше не было: только я, и залив, и эти звуки, и этот туман...

Вот и пришла снова осень. И снова кажется, что это чей-то разноцветный сон, который все тянется и тянется. Вот уже и листья упали с деревьев, и пошел первый снег. И детские качели скрипят очень грустно. Осень, словно огромный плед, завернула в себя весь мир, и все стало таким сказочным и... нереальным...

Мне приснился удивительный сон... Я и мои одноклассники плыли на большом пароме куда-то далеко. Наш корабль плыл через туман, на палубе было сыро и прохладно, была осень, как сейчас. Мы то сидели внизу, то выходили на палубу. И говорили, говорили, говорили... Каждый рассказывал о себе, о каких-то событиях в своей жизни, о своих мыслях. А другие слушали говорившего так, словно ничего интереснее в жизни не слышали, и чувствовали его слова так, словно это были свои собственные слова. И Ян Гуревич пел и играл на гитаре... :)))

Бывает, что сны бывают яркими, добрыми и солнечными. Они запоминаются, и под их впечатлением я нахожусь целый день. Случается, ловлю себя на том, что глупо улыбаюсь, вспоминая что-то из увиденного ночью.

... Иногда мне кажется, что давно, в детстве, кто-то невидимой рукой посадил нас всех на какой-то таинственный корабль, и мы плыли на нем несколько лет. Почти так, как это было в моем сне. Потом мы выросли, и, как нам кажется, потеряли друг друга из вида. Но это не совсем так. Мы по-прежнему, наверное, связаны какой-то невидимой нитью, потому что выросли вместе. Мы по-прежнему плывем вместе на таинственном волшебном корабле, словно в моем добром чудесном сне, просто этот корабль никто не видит...